Идея этнических школ неизменно сопровождает каждую эмиграцию. Естественно, не только русскую. Я помню бурные споры в китайской, филлипинской, кхмерской общинах о создании школ, где дети бы приобщались «к языку и культуре предков»; создавались и квази-стандартные, и воскресные школы, и домашние кружки языка, и при этнических культурных центрах. Как правило, по довольно очевидным причинам, век их был короток, хотя некоторые, как, например, русскую берклийскую школу, благодаря усилиям энергичной и самоотверженной Елены Гликман, удалось перетащить через все культурные и бюрократические пороги. Те, кто следил за недавними американскими спорами об эмиграции, должно быть, отметили, что подавляющее большинство испаноязычных родителей категорически против «этнических» школ для своих детей, они видят в них дополнительный вредный и ненужный барьер. Язык? Для этого существует семья. Точка. Абзац.

Лично я тоже скептически отношусь к идее подобных школ. Слишком велико давление окружающей культурной и языковой среды на детей; слишком неочевидны и гипотетичны – в отличие от родителей – для самих детей сослагательные преимущества, чтобы делать второй набор домашних заданий, отказывать себе в удовольствиях сегодняшнего дня. Короче, интерес к Толстому, вызывающий желание выучить язык, мне понятен, а изучение языка впрок, на случай, если когда-нибудь захочется прочитать Толстого в оригинале, нет.

Примерно такое отношение было у меня и к школе, которую затеяли мои оттавские друзья, Борис и Алла. Я был не прав. Отчасти, потому что смысл их Школы Мировой Культуры выходит далеко за пределы традиционной «этнической» постановки вопроса; отчасти по той же причине, по которой Канадский музей цивилизации, а не Музей канадской цивилизации.

Начнем с того, что это не вполне «школа», а несколько длящихся на протяжение года курсов лекций: Борис читает историю визуальных искусств, Алла – общую историю и историю музыки. Они занимаются в Национальной Картинной галерее и в Музее цивилизации, устраивают публичные лекции о русской поэзии «Серебряного века», а Алла организует концерты. Русский язык здесь не самоцель, он... как бы это сказать поточнее?... соподчинен сути, т.е. живописи, архитектуре, музыке. И для самих преподавателей он не воленс-ноленс, оба, как и их аудитория, вполне владеют английским. Но русский в данном случае уместнее потому, что он позволяет более полно передать уникальный опыт русской культуры, ее всемирную отзывчивость, не знающую границ. По слову Александра Блока,

Нам внятно всё -
и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...

Мне не хотелось бы на бегу затрагивать тему об исторических особенностях современной эмигрантской диаспоры, тут не то что газетной статьей, солидным томом не обойдешься. Борис, например, в наших беседах подчеркивал высокий образовательный ценз родителей и тот факт, что большинство из них работает в high tech. Не думаю, чтобы эти факторы были критическими. Более весомым мне видится вклад русско-интеллигентских корней, ценностей, усвоенных взрослыми-родителями до ухода в эмиграцию. Эти ценности в сегодняшней России чистая архаика.

Коллективное понимание микро-общины выразила мама одной из студенток. «Вы, конечно, догадываетесь, никто из нас не стал бы тратить ни денег, ни усилий на наведение интеллигентского лоска на ребенка. Прививать любовь и вкус к живописи, музыке, закладывать фундамент внутреннего мире человека нужно с детства. Помимо очевидных преимуществ, это с ранних лет создает иммунитет против примитивного утилитаризма, ибо речь идет не только о вещах, которые нельзя купить за деньги, но и о и ценностях, задающих смысл жизни. На школу надежд нет. Университет? Для закладки фундамента внутреннего мира уже поздновато, да и как знать, встретятся ли там преподаватели бориного уровня, умеющие заражать своей увлеченностью?» Я спросил о русском языке. Она переадресовала вопрос дочке. Та пожала плечами, мол, в чем проблема, и продолжила беседу с подругой по-английски...

Ну и что ж здесь канадского, спросите вы? Нет, я не хочу сказать, будто школа, подобная той, которую создали мои оттавские друзья, нигде больше невозможна. Отчего же, вполне могла бы... Однако, в глубоко политизированных Америке или Израиле, где по-прежнему господствует концепция «плавильного котла», она давит на мозжечок общества, общество давит на индивидуума, обрекая подобный проект на салон, культурное гетто, этническую маргинальность. В Канаде же подход Аллы и Бориса философски, политически и культурно легитимизирован. Помните, там любой культурный опыт по определению считается ценным для всего общества. Не знаю, этим ли объясняется тот факт, что солидная доля современной канадской прозы написана писателями из этнических меньшинств, и не только, как в Штатах, почти исключительно growing up индусом, нигерийцем, мексиканцем в американской ино-цивилизации, а добротная серьезная универсальная литература, как тот же (знакомый читателям по одноименному кинофильму) «Английский пациент» Майкла Ондаатдже или романы Роинтона Мистри. И не в том ли причина, что в сегодняшней Америке, за исключением Ф. Рота, нет ни больших писателей, ни композиторов, ни музыкантов европейского корня? А ведь еще полвека назад весь небосклон американской культуры блистал ими! Навскидку, самые яркие имена властителей умов и законодателей вкусов: Гершвин и Коплэнд, Исаак Башевис-Зингер и Сол Беллоу, Клемент Гринберг и Мейер Шапиро, Яша Хейфец и Артур Рубинштейн. Что имеем сегодня? Попробуйте вспомнить имена, они послужат вам ответом. Поэтому я склонен серьезно относиться к канадской культурной философии и к начинанию моих друзей.

Право же, перечень благородных и ценных для всего общества профессий не исчерпывается зубными врачами и менеждерами финансовых фондов. В Канаде это поняли, в Америке еще нет.

Никаких гарантий тому, что культурная политика нашего северного соседа будет идти от успеха к успеху, нет. Однако, без сомнения, мы имеем дело с историческим экспериментом универсальной значимости.

Чем, спросите вы, путешественник отличается от туриста? Не тем, что один чешется от клопов и ест подножный корм в одном из экзотических уголков мира, а другой ночует в звездочных гостиницах и питается в ресторанах со скатертями. Путешественник всегда едет за неизвестным, а турист – за (якобы) известным. Поэтому, не знаю как для туриста, а для путешественника современная Канада – это безумно интересная terra incognita, неведомая земля.